Кир Булычев. О страхе -
11 >
вот, простите, бежали. Скажите и не поймите меня ложно: в самом ли деле портретов Сталина нет в вашем времени? -- Как-то я видел один на ветровом стекле машины. Она была с грузинским номером, -- сказал я. -- Он для нас -- далекая история. -- А вы знаете, что по его вине погибло много людей? Об этом вам известно? -- Известно, -- сказал я. -- Давно известно. -- И что вы сделали? -- Мы сделали единственное, что можно было сделать, чтобы не отказываться от собственной истории, -- сказал я. -- Мы предпочли забыть. И о нем, и о тех, кто погиб. Наверное, я не совсем точен. Наверное, правильнее сказать, что мы отдаем должное тем, кто погиб безвинно. Но стараемся не обобщать. -- Может, это выход. Трусливый, но выход. Я не хочу вас обидеть. Я специально выбрал это время, чтобы быть уверенным, что никого из них уже не будет в живых. Я промолчал. -- Еще вчера, -- сказал Мик, глубоко затягиваясь. Табак в папиросе был плохой, он потрескивал, будто Мик раздувал печку. -- Еще вчера мы жили в тысяча девятьсот тридцать восьмом году. Вы не верите? -- Не знаю, -- сказал я. -- Если вы мне объясните, то я постараюсь поверить. -- Я работал в институте. Вам название ничего не скажет. Нас было несколько экспериментаторов. И должен сказать, что во многом мы даже обогнали время. Это звучит наивно? -- Нет, всегда есть ученые, которые обгоняют время. -- Во главе института стоял гениальный ученый. Крупинский, вы слышали о нем? -- Простите, нет. -- Он работал у Резерфорда, Эйнштейн звал его к себе. Но он остался. С нами, с его учениками. А времена становились все хуже. И к власти в институте пришли... мерзавцы. Он потушил папиросу и сразу достал новую. -- И потом взяли одного из нас, и он исчез. И было ясно, что очередь за другими. Многие из нас бывали за границей. И потом мы не могли быть осторожными. В самые тяжелые времена наверх вылезает осторожная, но наглая серость. Она везде. Она в биологии, она в генетике, даже в истории. Вы знаете, что генетика фактически под запретом? -- Я слышал, что так было.