Кир Булычев. Показания Оли Н. -
4 >
еще на той неделе увезли в Москву, в больницу, у нее подозревали орор. - Ты не бойся, - сказал он, - я не заразный. - Я не боюсь. Мне стало его жалко, потому что многие избегали их дом. Можно сколько хочешь говорить, что орор не заразный, но люди боятся, потому что ведь как-то заражаются. Я поцеловала Кима в щеку, чтобы он не думал, что я такая же, как другие. Наверное, он понял. Он пошел обратно к костру, ничего больше не говоря. Мы стали есть печеную картошку. Даша Окунева сказала: - Смотрите, к нам кто-то идет. Она показала к деревне - там загорелся фонарик, будто кто-то шел по полю. Мы сидели на брезенте. Ким обнял меня за плечи. Мне было его жалко. Я держала его за пальцы, пальцы были холодными. Фонарик не приближался. Он горел совсем низко, у самой земли. Сесе вдруг поднялся и пошел туда. Он прошел шагов сто, не больше. Оказалось, что фонарик горит недалеко - просто в темноте не разберешь. Сесе остановился и сказал: - Вот и дождались. Он сказал негромко, но мы в этот момент молчали и услышали. Я сразу поняла, что он имеет в виду. И другие тоже. Мы подошли к Огоньку. Огонек, словно живой шарик, лежал на земле. Он был ослепительно белый, и жар от него чувствовался в нескольких шагах, хотя размером Огонек был не больше детского кулака. Он был такой легкий, словно воздушный шарик, который прилег на землю, уставши летать, но мы знали, что у этих Огоньков очень глубокие корни - тонкие плазменные нити, пронзающие землю на метры. Уже были случаи, когда такой корешок доставал до подземной воды и получался взрыв. Может взорваться что угодно, но Огонек останется как прежде, несокрушимый, легкий и даже какой-то веселый. Летучая мышь пролетела низко над Огоньком, не сообразив, что это такое. Она исчезла, ярко вспыхнув. Мы вернулись к нашему костру и затушили его. Картошку доедать не стали - никому не хотелось. Мы пошли к правлению, чтобы позвонить в Москву. Даша Окунева начала плакать.